Ты и море

Вся моя жизнь - бессмысленная суета, заполошный бег в колесе. Так было до тебя - так стало после тебя. По-настоящему жила я только те светлые счастливые три года, что мы провели вместе. Сначала я бежала от одиночества и пустоты, потом - от непереносимой боли.

С момента твоей смерти у меня не было ни одного свободного дня. Организация похорон и поминок, сбор вещей - мне дали месяц на то, чтобы освободить служебную квартиру, но мне необходимо было чем-то себя занять, поэтому я приступила к сборам сразу. Мне пришлось сдать коробки с нашими вещами и изящную мебель на хранение и вернуться к матери. В моей комнатке, из которой ты меня забрал, уже давно была мамина спальня, так что мне пришлось ютиться на диване в гостиной. Когда я легла на него в первый вечер, на меня навалилась вселенская усталость. Я думала, что не встану с него как минимум неделю - а может, и никогда. Но стоило  мне закрыть глаза, я начинала чувствовать. Чувствовать твое отсутствие - каждой клеточкой тела, каждой частичкой души. Твоя смерть разрушала меня. Я лежала без сна, смотрела на потертую обивку дивана, слушала, как мать болтает по телефону со своим ухажёром, тщетно пытаясь говорить тише, и понимала, что я всего этого просто не вынесу.

Уже на следующий день я сидела в офисе риелторов. Два года из совместных трех мы жили на твои гонорары. А мою скромную зарплату полностью откладывали - на Дом. Таков был план. Мы не собирались жить и растить детей в служебной квартире. Конечно, на полноценное жилье там не набралось, но на первый взнос хватало. Через пару недель для меня подыскалась подходящая по размеру квартира, где я могла бы разместить наши вещи и все то, что осталось от моей рассыпавшейся, как карточный домик, жизни.

Прошло чуть больше месяца после твоей смерти, когда я вернулась на работу - и погрузилась в нее с головой.

Годами я работала без выходных и отпусков. Возвращаясь вечером домой, ужинала, принимала душ, надевала пижаму и забиралась в постель с очередной рукописью или ноутбуком. Я выполняла и перевыполняла план - и гасила досрочно свою ипотеку. Наверное, где-то глубоко внутри я бессознательно надеялась, что загоню себя до смерти. И мне не придется терпеть невыносимую жизнь без тебя.

Но я оказалась крепким орешком.

Сбой дала только нервная система. Не выдержала напряжения - и закоротила. И в один из рабочих дней у меня сорвало башню - не знаю, как назвать это иначе. Когда наш постоянный автор, пожилой, солидный человек, принес вместо рукописи (у которой, естественно, горели сроки) сырую, как октябрь, недоделку, я, выкрикивая все известные мне ругательства, изорвала ее в клочья и высыпала на его лысину, а потом туда же вылила остывший переслащенный чай и в невменяемом состоянии выбежала из кабинета. Другого редактора уволили бы на месте, но меня спасла безупречная репутация. Старого писателя под белы рученьки отвели в кабинет главного редактора, налили ему рюмку дорогого коньяка, протерли лысину, выдали деньги на химчистку и, наверное, объяснили в изысканных выражениях, что его редактор слегка не в себе, потому что не так давно потеряла любимого мужа... Не знаю точно, но последствий не было.

Меня же изловили в женской уборной - рыдающую, задыхающуюся, усадили на диван в секретарской, дали воды и вызвали «скорую». Врач померил мне  давление, вколол успокоительное - и я вновь приобрела человеческие очертания. Мне подсунули заявление на месячный отпуск, ткнув пальцем, где подписать - здесь и здесь, а потом отправили домой на такси.

Ну что мне оставалось делать?.. Просиди я месяц в четырех стенах, наедине с твоими осиротевшими вещами, я бы гарантированно спятила. Так что я взяла билеты на самолет, заказала гостиницу и улетела в наше место силы, к холодному осеннему морю.

***
А здесь меня сразу окружили птицы. Собрались вокруг, утешая. В солнечные дни на балкон слетаются корольки - совсем ручные. Позволяют брать себя в ладони, гладить по перышкам - безропотно сидят на пальцах, цепляясь коготками за мое тонкое обручальное колечко. Смотрят своими глазками-бусинками - с любопытством и - мерещится мне - жалостью. Словно все понимают.

И глядя на этих дружелюбных крошек я впервые за долгое время искренне улыбаюсь.

...гуляя вдоль моря я встречаю в разных частях побережья одинокого лебедя. Сердце мое переполняется сочувствием. Может, он, как и я, потерял пару - но почему-то выжил? Оказался слишком стрессоустойчивым. И теперь обречен на одинокий полет и одинокое плавание. Я смотрю, как его, точно утлую лодочку, болтает на сильных волнах. Он не сопротивляется им, подчиняется стихии. Должно быть, как и я, он слишком устал...

Привыкший к людям и полностью к ним равнодушный, он тоже позволяет мне наблюдать за ним вблизи. Я стою на песке и смотрю, как он прихорашивается - по старой привычке (прям как я... Подкрашиваю по утрам выцветшие от горя глаза и губы и думаю –зачем?..) И вот, ветер приносит мне его белоснежное перо – и я прячу его между страниц лежащей в рюкзаке книги.

 

***
Книги и море – только ими я и спасаюсь здесь, в месте, где мы были так счастливы. Читая под шум прибоя, забываю обо всём. А потом – забываюсь и начинаю читать вслух, как раньше, помнишь? Когда мы вместе сидели на качелях – так близко друг к другу, чтобы наши тихие голоса были слышны даже на фоне рокота волн, и читали один другому старые романы с широким слогом. Или же молчали, каждый погруженный в свою книгу, и только изредка трогали за рукав: «Послушай, как красиво...» Иногда я привычным жестом тянусь к твоей руке, чтобы привлечь внимание – «Послушай!» - но пальцы проваливаются в пустоту. Теперь я знаю, что чувствуют люди с фантомными болями... Твоя смерть перевернула, искалечила мой маленький мир. Но и в нём остались константы. Например, море – всё такое же прекрасное, необъятное, завораживающее. И книги, в которых я продолжаю вылавливать жемчужины мыслей и слов. И мне по-прежнему хочется поделиться ими с тобой. Ими и всей красотой, что я продолжаю собирать вокруг – просто потому, что не умею иначе.

***
К слову, о красоте. Иногда, чтобы чем-то себя занять, я часами ползаю по песку и собираю янтарную крошку. (Как разбитый инсультом человек, восстанавливаю мелкую моторику.) У тебя никогда не хватало на это терпения, так что обычно ты сидел с книгой и ждал, пока я наиграюсь в своей гигантской песочнице. А вот разглядывать янтарчики ты любил. Брал их по очереди с моей ладони, поднимал на свет и говорил, что в них - застывшее тысячелетнее солнце... Я набивала янтарем мешочки из органзы и никогда не знала, что с ним делать, так что просто хранила в комоде - среди шпилек, заколок, свечей и флакончиков парфюмерии. Пока однажды ты не пришел, загадочно улыбаясь, и не велел мне закрыть глаза. Я ощутила, как прохладная нить коснулась моих ключиц (несколько минут ты пытался сладить с крошечным замочком). Потом - косточки на запястье. А когда ты подвел меня к зеркалу и разрешил открыть глаза, я обнаружила себя украшенной простым и изящным комплектом - бусами и браслетом - из мелкого лучащегося янтаря. И я сама, кажется, лучилась уютным янтарным светом - от того, что ты нашел время, нашел ювелирную мастерскую, где собранную мной на побережье крошку обработали и нанизали на леску. Я обожала эту янтарную пару... И обожаю до сих пор. В ней не только тысячелетнее солнце, но и тепло твоей любви, которое стоит всех солнц на свете.

***
Здесь оказалось удивительно хорошо. Даже теперь, когда «хорошо» вообще исчезло из моего лексикона. Даже местное кладбище не вызывает у меня привычного приступа паники – и я спокойно хожу мимо него, не думая о том, что происходит с твоим телом там, под землей, на окраине нашего города. Оно расположено прямо в городском парке, за ажурной оградой, обтянутой зелёной сеткой. Небольшое, перенаселенное, пахнущее реликтовым лесом и солью, полное птиц. С некоторых могил видно море и со всех - слышно. Оно тихо шепчет мертвым, убаюкивая их. Скользя взглядом по надгробиям, думаю о том, что тебе было бы хорошо лежать здесь и слушать рокот волн. Даже теперь мне хочется о тебе позаботиться. Постель для твоего гроба я выбирала с той же тщательностью, что некогда - матрас для нашей кровати. Хотела, чтобы тебе было удобно. Будто это имело значение... Но наверное, такова суть любви. Ты просто не можешь перестать заботиться о любимом человеке. Даже тогда, когда его уже нет в живых.

 

***
Впрочем, нет, не всё так гладко в моём вынужденном отпуске. Это и не отпуск вовсе. Принудительное лечение – издёрганных нервов, измученной души. Моё горе оказалось слишком велико, я затолкала его глубоко внутрь, отвернулась, погрузилась в работу. Но оно подтачивало меня, подъедало мои силы, мою волю, мою душу. Оно ни на секунду не оставляло меня, даже если я и делала вид, что его нет.

...В один из вечеров прихожу на пляж в темноте. Ветер стих и море, наконец, успокоилось. Плещется мерно, тихо. Я стою у кромки воды, слушая шепот волн, и в голову вдруг приходит страшная в своей будничности мысль: что если вот сейчас, в темноте, холодным октябрьским вечером, в чужом городе, на пустом пляже зайти в море в своем длинном тяжелом пальто, шерстяном платье и кожаных ботинках - сначала по колено, потом по пояс, потом по шею, нырнуть и не вынырнуть - никто ничего не узнает, не найдет концов. Можно просто исчезнуть, раствориться в холодных водах, стать морской пеной - и все кончится. Быстро. Почти безболезненно.

Море возмущенно всплескивает и выбрасывает на берег волну, отгоняя меня от края: «Ишь чего удумала!..» И я инстинктивно отступаю - боюсь замочить ноги. Ужасная нелепость. Утопиться не боюсь, а вот простыть... 

 

***
Я отгородилась от мира работой. Боялась, что, если не буду занята каждую минуту, твое отсутствие меня уничтожит. Здесь, в отпускной праздности я действительно болезненно его ощущаю. Все внутри затравленно сжимается, когда я вижу идущую по пляжу пару - рука в руке, как некогда мы. Или когда не вижу - твоего родного лица напротив, в кафе, где я сипло спрашиваю столик на одного, в последний момент запирая в горле рвущееся наружу такое привычное «на двоих». Когда просыпаюсь по утрам на огромной двуспальной кровати - одна, без тебя (вечером мне некогда думать об этом : так устаю от прогулок и свежего воздуха, что засыпаю мгновенно...) Словом - постоянно.

Но одновременно каким-то магическим образом я ощущаю твое присутствие.

Гуляя вдоль моря, бесконечно думаю о тебе, о твоей прекрасной душе, о твоём свете, смехе, добром сердце, о твоей бьющей фонтаном жизненной энергии. И чем больше думаю, тем отчетливей понимаю: всё это не могло просто исчезнуть. 

Из-за того, что я не знаю, где ты, в какой-то момент мне начинает казаться, что ты – повсюду. В просоленном ветре, играющем моими волосами (ты всегда играл), в морских волнах, танцующих на берегу (как же ты танцевал!), в тихом шёпоте утреннего прибоя (что делал со мной твой шёпот!..), в пении птиц (твой голос, твой ангельский голос...), в белоснежном оперении чаек (твоя любимая «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»), в шелесте листвы, в голубизне неба, блеске звёзд и свете далёкого маяка... И внутри. В мыслях, в сердце, в самом центре моей разрушенной обезображенной души. 

И что я люблю тебя. Всё ещё люблю. Так сильно. Несмотря ни на что. 

Я боялась, что, если не буду занята каждую минуту, эта страшная боль меня уничтожит. Но всё вышло с точностью да наоборот. Оставшись наедине с миром, наедине с собой, своим горем и своей любовью, я снова – впервые со дня твоей смерти – почувствовала себя живой. Ведь если болит, значит, я жива, правда?.. Прежняя я не вынесла бы этой пытки. Но новая я – та, которую ты создал своей любовью, которую укрепил счастьем и наполнил надеждой – оказалась гораздо мужественней и сильнее, чем сама могла предположить. Идти по жизни без тебя тяжело – как по вязкому песку против ветра. Но теперь мне кажется, что я смогу. 

Наверное, смогу. 

Пока вы рядом.

Ты и море.