Свет в твоём окне (рассказ)

Они познакомились благодаря классической музыке и быстро привязались друг к другу. Дело шло к свадьбе. Когда свет в окнах его квартиры погас навсегда, она попыталась найти точку опоры в опустевшем мире.



Свет в твоём окне

Я на ощупь приду в темноте,

Где надежда запутала след.

Загораются окна не те,

А в твое не торопится свет.

Л. Рубальская

А может быть, говоришь ты: «Он не вернётся, нет,

Но лишь для него этой ночью горит одинокий свет

В моём окне».

Р. Тагор

Ференц Лист «Liebestraum No. 3»

***

–Здравствуйте, я по объявлению.

–О, здравствуйте!

Сердце забилось чаще. Недели тишины, недели расклейки объявлений – и вот, наконец-то, первый звонок!

–Я живу в том доме, где вы хотите приобрести квартиру. Пятый подъезд, третий этаж, одна комната, балкон. Один собственник. Соседи тихие. Окна во двор.

–Во двор?..

–Да.

–Ох… Нет, извините, мне не подходит. Спасибо.

–Но…

Она не стала слушать возражений – положила трубку. Как бы, интересно, она объяснила своему собеседнику, почему ей не подходит квартира, выходящая окнами на чудесный тихий зелёный двор?

Господи, как же это всё утомительно.

Налила себе травяного чая, зажала горячие гладкие стенки кружки в руках, подошла к окну. В этом году осень никуда не торопилась. В конце ноября на ветках ещё оставались листья, которые казались крупным чешским бисером, нанизанным на леску дождя. Вечером город закутывался в туман, точно в теплое пальто на ватине. Дом напротив уютно светился окнами – тёплым, домашним, жёлто-золотым светом. Но она видела только два безжизненных, чёрных, пустых стекла.

Окна его квартиры.

***

Этот свет в его окнах был её путеводной звездой. Вспыхивали золотом два квадрата – и через некоторое время раздавался телефонный звонок: «Привет! Я дома… Денёк сегодня был сумасшедший…» А иногда окна снова гасли, и она видела, как он выходит из подъезда и пересекает небольшой двор. Этих нескольких коротких минут хватало, чтобы к тому моменту, как он переступит порог её квартиры, на столе кухни уже дымились две кружки с чаем.

Собственно, благодаря окнам они и познакомились. Однажды, сидя на подоконнике с кружкой в одной руке и «Повестью о двух городах» в другой, он почувствовал на себе пристальный взгляд. Вскинул ресницы, заправил спадающие на лицо кудрявые пряди за ухо, стал внимательно рассматривать сперва двор, затем – окна дома напротив. И в окне четвёртого этажа увидел тонкий силуэт: девушка, сидящая на подоконнике с книгой в одной руке и кружкой в другой, смотрела на Него во все глаза. Он смущённо улыбнулся и чуть поднял «бокал» в знак приветствия. Она ответила тем же, а потом показала жестом «Минуточку!» – и, спрыгнув с подоконника, исчезла за занавеской. Он ждал, заинтригованный. Она вернулась с большим листом бумаги и приложила его к стеклу. Крупные печатные буквы, выведенные чёрным маркером, спрашивали: «Что Вы читаете?» Вырвал лист из нотной тетради, написал жирными линиями: «Повесть о двух городах». Перевернула лист, наспех нацарапала: «Я тоже!!!» и следом: «Хотите чаю? Подъезд 2, кв. 85»

Удивительно, но Он пришёл. Поборол врождённую болезненную робость и пришёл, держа под мышкой томик Диккенса из 30-томного собрания сочинений. Она ждала его с двумя чашками травяного чая, растерянной улыбкой и сумасшедшим сердцебиением. Просто не верила, что всё это происходит на самом деле…

…Месяцем ранее она возвращалась домой с семейного праздника, измученная головной болью, донельзя расстроенная очередной ссорой с домашними, и во дворе её остановила дивная музыка. Светлая, чистая, трогательная, она изливалась из распахнутого окна на третьем этаже, словно вода из родника. Она припала губами к этому источнику, утолила свою вековечную жажду – и всё вдруг стало неважным. Как околдованная она стояла под чужими окнами, запрокинув голову, впитывая в себя эту неземную гармонию. Мелодия подошла к концу. И после небольшой паузы зазвучал «Либестраум» Ференца Листа. Одна из её самых любимых классических композиций. Никогда в эту фортепианную нежность не было вложено больше…

Она то и дело стала прогуливаться под чудесными окнами в надежде снова услышать музыку – и ещё больше времени проводить у своих – в надежде увидеть того, из-под чьих пальцев лилась эта божественная чистота звуков. И через неделю ей повезло. Молодой мужчина в домашней фланелевой рубашке подошёл к окну, сел на подоконник и склонился над партитурой с карандашом. Чёрные кудри свесились на лицо, расстёгнутые манжеты обнажили лебединую грацию рук… Пара случайных встреч – во дворе и соседнем супермаркете, один короткий взгляд глаза в глаза – и она уже не могла думать ни о чём другом, мгновенно попав под его чары. Слушала по кругу «Либестраум» и всё выглядывала в окне его силуэт. А когда он заметил её – просто не смогла удержаться, испугавшись, что другого случая познакомиться с ним может не предоставиться. Да и есть ли лучший повод, чем книга?..

***
Они робели и стеснялись – впрочем, недолго. Когда зашёл разговор о классической музыке, лёд скованности дал трещину… Полились имена – Чайковский, Дебюсси, Шопен, Лист, Прокофьев посыпались названия любимых произведений – «Лунный свет», «Па-де-де», «Послеполуденный отдых фавна», «Ноктюрн №9»… Оказалось, что и здесь вкусы совпадают. Не прошло и пары недель, как она уже сидела на подоконнике в его квартире, обхватив колени, и слушала «Либестраум», который он играл для неё одной.

–Знаешь, у нас название принято переводить как «Грёзы любви», в консерватории нас учили, что эта мелодия рассказывает о разных стадиях любви – от первой влюблённости, до глубокого, зрелого чувства… Но мне всегда казалось, что это всё же «Мечты о любви». Слишком уж много в нём, не знаю…взволнованного ожидания, что ли?

–И одиночества.

–И одиночества.

Она понимала его, как, наверное, никто в мире.

Крепкая взаимная привязанность, нежная дружба превратилась в нечто большее, когда одним осенним вечером, как всегда до краёв полным музыкой, она открыла ему сердце, а он ей – объятья.

Год спустя он, теряя от волнения голос, сделал ей предложение – по телефону, неопределённым вопросом, словно она не смотрела на него столько часов влюблёнными глазами, словно не целовала его дивных музыкальных рук, словно не ждала всегда с чашкой горячего чая и порцией чистой нежности… Она, конечно, сказала да. И он надел ей на палец тонкое серебряное помолвочное кольцо.

***
Если бы не это тонкое серебро на безымянном пальце, она, наверное, не смогла бы теперь поверить, что всё это действительно было в её жизни. Эти часы на его длинном фортепианном пуфе, когда он играл, а она сидела рядом, прильнув к нему и положив голову на родное плечо. Эти снегопады, которыми они любовались из окон её или его квартиры: он обыкновенно стоял сзади, и его натрудившиеся за день пальцы отдыхали в изгибах её талии. Эти прогулки рука в руке. Эти мечты. Это будущее, огромное, необозримое, как весеннее небо…

Дело шло к свадьбе, каждый вечер она ждала, когда в доме напротив загорятся два окна его квартиры. Это был ежедневный счастливый сигнал: очередная маленькая разлука побеждена, впереди – часы, которые они проведут вместе. Это был ежедневный знак: её Одиссей, странствующий по музыкальным морям, вернулся домой, живой и невредимый.

Но однажды вечером свет в его окнах не зажёгся…

***

Как ей объяснил врач скорой помощи, констатировавший смерть, скорей всего, виноват был профессиональный инстинкт музыканта: защитить руки. Обычный человек при падении рефлекторно подставляет их, а он, напротив, крепко прижал к груди, чтобы не повредить… Удар пришёлся ровно в висок: деревянный угол старинного добротного «Беккера» перебил истончённые бессонницей сосуды, повредил нежную височную зону черепа и мозг… Смерть была лёгкой: он потерял сознание быстрее, чем успел что-либо понять.

Должно быть, как всегда, опаздывал на репетицию, забыл партитуру на рояльном пюпитре, чертыхаясь, наполовину обутый – в ботинках с развязанными шнурками, побежал в комнату, споткнулся и неудачно упал. Абсолютная нелепость. Бытовая несобранность, стоившая ему жизни. Ну какова, скажите на милость, вероятности пробить висок, споткнувшись в собственной квартире? Ничтожно мала, но недостаточно ничтожна, чтобы исключить её полностью…

Она осталась наедине с его безжизненными чёрными окнами, с застывшим перед глазами кошмаром, в котором она снова и снова входила в залитую светом фонарей комнату и видела Его распластанное тело на полу у рояля. И отчаяньем, глубину которого не в силах передать даже музыка Вагнера. Даже музыка Баха.

***

О, как она была благодарна пожилому меценату, организатору благотворительных концертов и огромному поклоннику его таланта, который позвонил на следующий день после случившегося – а затем и пришёл, застав её, бессмысленно смотрящую в стену, на кухне.

Этот статный сильный человек был раздавлен смертью её любимого. Повторял, сокрушённо качая головой: «Такой молодой, такой талантливый… Как же так, как же так…» И усилием воли сдерживал слёзы. А потом озвучил предложение, с которым пришёл:

–Я хотел бы что-нибудь сделать для него, для вас. Несколько лет назад, когда у меня случился сердечный приступ, я приобрел для себя участок на старом кладбище. И отстроил там небольшой склеп – для нас с женой. Такой, знаете, каменный домик с витражным окошком.

–С окошком?..

–Да. С окошком. Один умелец выложил по моему заказу витраж «Вознесение». Красиво получилось… Так вот, я хотел предложить… Я хотел бы подарить этот склеп вам. Звучит чудовищно, да?.. В общем…чтобы его похоронили там. Он был блестящим музыкантом, безумно талантливым. Такие нечасто рождаются. Мне бы хотелось, чтобы его могилу всегда было легко найти. И, когда придёт время, вы тоже сможете… Ну, вы понимаете… Если согласны – я сейчас же позвоню, и мы быстро уладим все формальности.

–И его не придётся…не придётся… – она никак не могла выговорить ужасное слово. – Закапывать?

–Нет, не придётся. А вы сможете приходить, заходить внутрь и запирать дверь, чтобы никто вас не беспокоил.

–Это было бы… замечательно. Но… вы уверены? А как же?..

–О, не беспокойтесь, я куплю себе новый участок. А имя там ещё не выбито.

–Спасибо. Я не знала, что мне делать с похоронами… Я… Я просто…Я не могу…Не могу… – она разрыдалась.

Пожилой человек поднялся, налил воду из графина в стакан и поставил его перед ней – разбитой горем, уничтоженной.

–Мне так жаль. Не представляю, какого вам… Он мечтал о семье, он был так счастлив, что встретил вас, и вот как всё обернулось. Так дьявольски несправедливо.

Чуть успокоившись, она пробормотала:

–Спасибо вам…

–Не за что. Его музыка дарила мне столько радости. Господи, сколько он мог бы ещё сотворить!.. Я хочу чем-то отблагодарить его. Не переживайте. Я возьму его похороны на себя, я всё организую. Вам нужно будет только прийти. И сказать речь, если захотите…

Она покачала головой: нет, она не сможет.

–Если у Вас есть какие-то пожелания…

–«Либестраум»…

–Вы хотите, чтобы прозвучал «Либестраум»?

Она кивнула.

–Я тоже его очень люблю. Особенно… в его исполнении.

Она снова молча кивнула – горло свело спазмом подступающих рыданий.

–Хорошо. Если вам что-то понадобится – позвоните. – он положил на стол свою визитку. – Знаете, у меня есть несколько кассет с записями его игры. «Либестраума» тоже. Я сделаю копии и пришлю вам.

–Спа..сиб…

–Не за что. Мужайтесь. И ещё раз… мои соболезнования.

Она закрыла дверь квартиры за нежданным гостем и сползла по косяку.

***
После похорон, когда гости расселись по машинам, чтобы поехать в ресторан на поминки, она осталась в склепе одна. В конце аллеи её терпеливо ждал водитель. А она всё стояла, вмерзая в каменный пол, наблюдая за тем, как пар от дыхания поднимается к невысокому сводчатому потолку. Весь склеп был завален белыми цветами… И вдруг на нежных лепестках заплясали разноцветные солнечные зайчики: случайный луч солнца прорвался сквозь тучи и просочился через витраж. Она подставила руку и искупала бледные дрожащие пальцы в этом божественном свете, любуясь тонким кольцом, ставшим небесно-голубым, а потом кроваво-красным…

–Я скоро вернусь, ладно?.. – голос прозвучал глухо и как-то…отдельно от неё. Она вздрогнула. И вышла из скрепа, заперев за собой два тяжелых замка. Повесила ключи на шею, убрала под воротник чёрного пальто, под чёрную шерсть траурного платья, и холодное железо впилось в её нежную кожу.

***

Потом ей пришлось забрать вещи из его квартиры. Одежду, ноты, книги, пластинки, зубную пасту, бритву, любимую кружку со сколом и сотни других мелочей, вплоть до списков покупок. Она не разбирала их, не думала, что сохранить, а от чего избавиться – перенесла к себе всё, приютила в своей квартире. Коробки таскала сама – благо, носить было недалеко: спустить на три этажа, пересечь дворик, поднять на три этажа… Повесила в шкафу его рубашки, брюки, пиджаки, свитеры, поставила на полку Его духи, положила рядом со своими Его часы…

Вышло так, будто он переехал к ней, как и должно было произойти после свадьбы.

Если б она могла, забрала бы к себе и рояль-убийцу: ведь, несмотря на то, что старый «Беккер» был виноват в его смерти, он подарил ему столько счастья и вдохновения, он, как преданный пёс, привык к его рукам и теперь тоже безнадёжно осиротел…Покидая опустевшую комнату, она на прощание коснулась клавиш, взяв два неумелых аккорда – и инструмент горестно взвыл. Увы. Он должен был остаться здесь.

Потому что принадлежал филармонии. Как и мебель. Как и сама квартира.

Ей пришлось унести его вещи, потому что скоро в квартиру заселят кого-то ещё из музыкантов.

На убившем его рояле будет играть кто-то другой. Кто-то будет ходить по полу, на котором он лежал, бездыханный, со слипшимися от крови кудрями. В его окнах будет гореть чужой свет.

Даже думать об этом было почти невыносимо.

Если такую боль причиняют чёрные стёкла, что станет с ней, когда за ними будет светиться чья-то чужая жизнь?..

***
Эта мысль засела иголкой в мозгу. И – вперемежку с повторяющимся кошмаром его смерти­ ей стал сниться ещё один сон.

Ей снилось, что в сумерках на маленькой кухне она разливает душистый травяной чай по двум кружкам. Подходит к окну и садится на подоконник: внизу под её окнами засыпанные снегом кусты сирени, а за ними расстилается неровное, бугристое поле. Она вглядывается и понимает, что это – старое кладбище. А снежные бугорки – это укрытые белым одеялом могилы. И там, чуть дальше, словно сказочный небывалый самоцвет, мерцает витраж его склепа. Свет в его окне… Потом кадр сменяется, и она оказывается там, около склепа, по щиколотку в сугробе. Видит танцующие на нетронутом снежном покрове разноцветные лучики. Снимает зимние полуботинки и встаёт босиком в это радужное пятно: босым ногам совсем не холодно на снегу, витражный свет согревает их своим теплом…

Она просыпалась посреди ночи и садилась на кровати, морща лоб, вглядываясь во тьму…

Эту картину она видела и наяву… Через пару недель после его похорон. Шёл первый снег – крупными беззвучными хлопьями опадало белое ноябрьское небо. Она не могла уснуть. Сидела на подоконнике, смотрела на тёмные окна его квартиры, на сугроб, уже успевший образоваться на карнизе… Стало так плохо, что в голову полезли мысли о коробочке лезвий, которую в этот день она перенесла домой вместе с другими его вещами. Мысли были такими назойливыми, что она испугалась. Закуталась в его зимнее пальто, намотала на шею и голову его кашемировый шарф и вызвала такси. Сунув смятую в перчатке купюру кладбищенскому сторожу, тенью проскользнула в ворота. Вытащила из-за пазухи пригревшиеся на груди ключи, отперла тяжёлую кованую дверь, шагнула в холод склепа. Зажгла висящие перед витражом фонари, села на каменную скамью. Белые цветы всё ещё устилали пол – хрупкие, нетленные в ноябрьском холоде.

Она просто сидела там, словно пыталась согреть склеп своим дыханием. Отдавая тепло своей жизни холоду скамьи. Думая о том, что неплохо было бы подхватить воспаление лёгких и занять поскорее соседнюю, пустующую нишу, предназначенную для неё…

Когда через пару часов она вышла на негнущихся от холода ногах и с трудом справилась с замками, снегопад уже перестал. Она оставила фонари гореть: безопасные чайные свечи за закрытым стеклом не могли спровоцировать пожара. И в кладбищенской ночи тёплым уютным светом лучился витраж над входом… Отбрасывая к носкам её ботинок призрачные едва заметные отсветы.

Сон возвращал её в этот момент, словно пытаясь что-то сказать…

***
В очередной раз навещая его, она впервые обратила внимание, что с ведущей к склепу аллеи виден стоящий на возвышении старый пятиэтажный дом. В зимних сумерках светились квадраты окон: странно-живые над безмолвным покоем старого некрополя…

И ей подумалось, что, наверное, оттуда, из этих окон должно быть видно кладбище?..

Недолго думая, она расклеила рукописные объявления на подъездах пятиэтажки: «Куплю квартиру в вашем доме или обменюсь». И семь цифр её городского номера.

Несколько недель она ждала звонка, но телефон молчал. Неужели нет никого, кто мечтает съехать оттуда? Может, все люди заселились в этот дом по той же причине?..

От ветра и мокрого снега объявления быстро портились, цифры становились нечитаемыми. Она писала и клеила новые. Пожалуйста, ну пожалуйста! Должен же найтись хоть кто-то, кого прельстит её квартира в центре. Неужели этот обмен – так много?

Ей повезло с третьего раза. Объявление заинтересовало молодую семью, которая недавно вступила в наследство и всё ещё пребывала под впечатлением от своего нового вида из окна. Не так, ох не так они представляли себе начало совместной жизни. Переговоры вела молодая супруга. Они встретились в кафе.

–То есть вы предлагаете поменять квартиру на отшибе с видом на кладбище на жильё в самом центре? В чём подвох?

–Нет никакого подвоха. Квартира в моей собственности, никаких странных родственников – ничего. Заезжайте и живите.

–Мы должны выплатить разницу? Сколько?

–Нет, ничего не надо, просто обмен.

–Я не понимаю… Это... странно. Зачем это вам?

Она вздохнула. Не хотелось рассказывать правду. Скорее всего её всё равно не поймут. Но ей нужна, нужна эта квартира. Его коллега сказал, что через месяц в город приезжает новый оперный певец, которого, скорей всего, поселят в его бывшей квартире. До этого времени нужно съехать. Она этого просто не переживёт…

Посмотрела на сидящую напротив молодую женщину. И выдохнула его имя, как пароль.

–Я была его невестой.

Её собеседница бессознательно прижала пальцы к губам. Она, конечно, видела репортажи по местному телеканалу о его трагической и нелепой смерти. Такой молодой!..

–Он похоронен на кладбище, которое находится под вашими окнами. Я просто хочу быть ближе к нему, вот и всё. Воспользуйтесь моим предложением. Можете проверить все бумаги. Я оплачу услуги юриста. Пожалуйста…

«Пожалуйста»…

***
Через две недели она стояла у окна в своей новой квартире. На полу громоздились одна на другой коробки с её вещами. С его вещами. На кухонном столе стоял магнитофон. Тонкая плёнка сохранила нежные касания его пальцев – из динамиков лился невесомый «Либестраум», такой, каким она его впервые слышала тогда, стоя под окнами. Мечты о любви. Музыка прекрасных грёз и одиночества. Грустное волшебство.

Душистый пар поднимался над его любимой кружкой со сколом. Очередной снегопад заметал крышу его нового «дома». Слабо, едва уловимо лучился разноцветный витраж. Свет в его окне снова горел.