Коллекция по наследству

История о мечтателе, который "коллекционировал" маяки, и о девушке, которая любила его больше всего на свете.

Коллекция по наследству
 

You were my beacon of salvation –

I was your starlight…

Poets of the fall – ‘Cradled in love’

Мой письменный стол похож на алтарь. Здесь разместились мои святыни – вещи, подаренные мне самыми дорогими людьми.

Над ним, на железном витом крепеже, поддерживающем тяжёлую полку с книгами, висит музыка ветра из горного хрусталя. Её мне привёз дедушка из командировки. На самой полке – букинистическое собрание сочинений Достоевского. Его подарила мама на окончание университета. Вот копилка-собака, в которой я собираю мелочь «на шпильки» - подарок бабушки. Акварельная роза в овальной раме – её нарисовала для меня подруга. А вот – настольная лампа в виде маяка, в свете которой я сейчас пишу.

Моя главная святыня.

Его подарок.

…Он обожал маяки. Поздней осенью и длинной зимой читал о них книги и рисовал бесконечные скетчи чёрной капиллярной ручкой – пожалуй, их хватило бы, чтобы оклеить от пола до потолка всю его небольшую квартиру-студию. А поздней весной или летом собирал вещи в большой холщовый рюкзак – и отправлялся к очередному морю. За очередным маяком.

Он мечтал увидеть все на свете маяки – и вёл кропотливый учёт в толстом блокноте – угадайте с чем на обложке. Вклеивал фото, писал под ним страну, город, точные географические координаты и дату. А потом записывал мысли, которые посетили его у подножья этой неприступной крепости, на вершине которой загорался каждую ночь Огонь Надежды (так он и писал всегда – с заглавной буквы…).

Он был одержим маяками, как мальчишки бывают одержимы марками, комиксами и модельками автомобилей. Он хотел собрать все на свете Огни Надежды в свою коллекцию. И его большая мечта казалась мне такой трогательной, такой по-детски волшебной…

Да, маяк был для него в первую очередь не навигационным ориентиром, символом надежды. Что бы он стал делать со всей надеждой мира? Не знаю. Вероятно, отдал бы первому же утратившему её ребёнку. Его сердце было огромным, как море.

…Как-то раз, когда мы заговорили о счастье, Он признался, что счастливее всего чувствует себя, когда босиком идёт по кромке воды по бесконечно длинному пляжу – к очередному маяку. Иногда – на рассвете, но чаще всего – на закате, чтобы увидеть, как погаснет небо и белый луч вспорет черноту ночного моря, станет слепо шарить по его непроницаемым водам – и в этом луче затанцуют мириады мотыльков и мошек…

У меня не было причин сомневаться в его словах. Даже когда он просто рассказывал об этом, его глаза сияли, освещая мир вокруг – и мою душу.

…Иногда он звонил мне по ночам – из отеля или телефона-автомата, истратив на международный звонок завалявшуюся в кармане мелочь. И почти кричал в трубку: «Я сегодня видел три маяка! И когда сидел у последнего – уже ночью – я видел, как его луч нащупал в темноте заплутавшую парусную яхту – и вернул домой, к берегу! Представляешь?!» И я представляла. И одинокий напуганный треугольничек паруса, и могучий белый луч, который виделся пассажирам и команде протянутой рукой Господа-Бога… И его, босого, в льняных брюках, замершего в восторге у подножья маяка. Я отвечала что-то, вылавливая подходящие слова и самой глубины своей – не менее восторженной, чем у него – души. А потом мы прощались: до следующего дня, до следующего маяка.

И оба засыпали с улыбкой.

Как нам, в сущности, мало было надо.

…Вернувшись из странствий, он прямо с поезда/самолёта ехал ко мне. Принимал ванну, переодевался в чистую одежду, которая всегда ждала его приезда в моём шкафу. И мы часами сидели на маленькой кухне, пили чай с малиновым вареньем и с благоговением рассматривали его «альбом», новые бесценные экземпляры его коллекции.

Он был не из тех, кто умеет ждать. Так что, отщёлкав за день плёнку, на следующий же день относил её в ближайшее фотоателье и, забрав заветный конверт, раскладывал снимки на полу отельного номера, выбирал лучший и вклеивал его в блокнот, снабжая необходимыми подписями. А оставшуюся стопку фотографий заворачивал в бумагу и привозил домой. Вешал на стену. Использовал в качестве закладок. И дарил мне.

Теперь все они висят у меня над кроватью. А посередине – его портрет. Светло-голубой хлопковый джемпер, потревоженные морским бризом кудри и смеющиеся глаза. А за спиной – полосатая башня очередного маяка.

Этот снимок я сделала во время нашей первой и единственной совместной поездки. И это фото – мой собственный маяк, мой единственный лучик надежды в потемневшем без него мире.

Впрочем, нет, не единственный. У меня есть ещё эта лампа – искусная работа какого-то португальского умельца. Она даёт достаточно света, чтобы писать, читать и шить длинными бессонными ночами – я теперь очень плохо сплю. Она даёт достаточно света, чтобы подниматься с постели каждое утро – и отправляться жить.

Я знаю, если её перевернуть, на гладкой керамике подставки можно прочесть сделанную маркером надпись: «Моему маячку. Спасибо, что освещаешь мой путь своей любовью». Его родной, неразборчивый почерк…

Стать частью его прекрасной коллекции было для меня величайшим на свете счастьем. Когда он впервые назвал меня «маячком» - я расплакалась, как дурочка. Потому что я так сильно его любила – и больше всего хотела быть для него путеводным лучом в жизни, которая так часто бывает похожа на бушующее море. Он знал: что бы ни случилось, он всегда может прийти ко мне: с любой радостью и печалью, что я всегда его жду – и всегда ему рада. Что в моей квартире и в моей жизни он никогда не будет незваным гостем.

Я и впрямь была своего рода маяком, который указывал ему путь к дому; на свет которого он всегда безопасно возвращался из своих странствий.

Теперь эта мысль утешает меня…

…С ним мы разделили бесконечность в этой короткой земной жизни. Он мог бесконечно рассказывать о маяках. А я – бесконечно его слушать. Мне не нужно было притворяться заинтересованной, как делают иногда влюблённые девушки: я дышала им одним, а потому он и его прекрасная коллекция Огней Надежды стали самым важным в моей жизни. Самой её сутью.

Он тоже привязался ко мне и доверился. Настолько, что впустил меня в самое сердце своей мечты – и взял с собой к дальним, неизведанным берегам.

Мы вместе шли босиком по безлюдному осеннему пляжу. Дующий с моря ветер путал наши волосы и трепал мою длинную юбку из плотного льна. На горизонте показался маяк, похожий на искусно вырезанную шахматную фигурку – пешку или ладью. Он внезапно остановился, а я, не заметив этого, ткнулась в его спину. И обняла. И слушала, как бьётся его сердце при виде очередного уникального экземпляра. А потом до самого маяка не выпускала его руку из своей – до тех пор, пока ему не понадобилось достать фотоаппарат. Он фотографировал маяк, а я – его.

Той ночью, когда мы сидели на террасе отеля и любовались звёздами, он сказал:

-Знаешь, я думаю, звёзды – это тоже маяки – на других, небесных берегах. Они светят для нас, чтобы мы не теряли надежду. И помнили – там, наверху, нас ждёт наша тихая гавань…

Он был поэтом по своей сути. Он говорил и мыслил так красиво, что захватывало дух. А я прижималась к его плечу и думала о том, что моя путеводная звезда, мой небесный маяк – это он, и другого мне не надо…

…Когда он умер, мне осталась его незавершённая коллекция. Его фотоаппарат. И его одержимость. Теперь уже я скупаю блокноты с маяками на обложке и отправляюсь со старой мыльницей всё к новым берегам. И вклеиваю фото. И записываю свои мысли – о нём, всегда о нём… И снова и снова рисую маяки – только не чернилами, а акварелью…

Потому что для меня по-прежнему нет ничего важнее, чем он и его прекрасная добрая мечта.

Я живу лишь затем, чтобы однажды, сойдя на берег у того звёздного маяка, к которому Харон переправил его светлую душу, привезти с собой и сложить к его ногам все земные Огни Надежды, которые он не успел увидеть.

И отправиться вместе с ним собирать новую коллекцию.

Коллекцию маяков-звёзд.