Акварели на крыльце

Чужая искренняя любовь может принести радость и вдохновение стороннему наблюдателю. Художница, приезжающая на пленеры в небольшой подмосковный городок, становится безмолвным свидетелем жизни обворожительной молодой пары и похищает солнечные зайчики их счастья. Ей же предстоит стать хранителем памяти об этой любви - потом, после трагедии...

Акварели на крыльце

                                                                                                                                                           «Time waits for no one» ©

Впервые за последние пару лет я смогла вздохнуть спокойно. Аренда моей крошечной квартирки оплачена на полгода вперёд, отложены деньги на проездной и коммунальные платежи. Холодильник заполнен продуктами. Куплен подарок матери на день рожденья. И оставшиеся деньги я могу потратить на что угодно. Какое счастье!

Вдруг я почувствовала, как устала. И как мне хочется отдохнуть, развеяться, съездить куда-нибудь погулять хотя бы на денёк.

Да не куда-нибудь. В Звенигород, куда я так часто наезжала раньше, и где так давно не была.

Студенткой художественного училища я проводила там минимум 2-3 дня в неделю. Один выходной, один библиотечный и один – иногда – когда прогуливала занятия. Приезжала ради пленеров. Рисовала домики в накрахмаленных кружевах наличников, белые монастырские башни среди сосен, старые лодочки на Москва-реке, убегающие вверх улочки… Иногда весь день просиживала перед своим маленьким колченогим этюдником, а иногда делала несколько беглых набросков - и уходила гулять. Электрички оттуда ходят в посёлок, где я живу, всего три раза в день, так что до пяти вечера моё время так или иначе принадлежало городу .

Электричка… Да, как ни странно, самым светлым впечатлением от Звенигорода я обязана трёхвагонной «кукушке»… Именно благодаря ей в первый же приезд я встретила Тех Двоих.

***

…В полшестого вечера ждала электричку на низенькой платформе в Дюдьково, любовалась искусно вырезанной шахматной фигуркой скита, затерянной среди густой зелени, и слушала тишину. В такой тишине приближение поезда слышно издалека… Кукушка ехала на большой скорости и, казалось, даже не собирается тормозить. На мгновение почудилось: проедет, не останавливаясь – и я даже успела укорить себя: надо, мол, было ехать со 190-го километра… Но вот машинист потянул рычаг тормоза, и дверь вагона остановилась прямо напротив меня. «Значит, в чём-то повезёт!» - по привычке загадала я, поднимая стоящий у ног этюдник. И мне действительно повезло.

Двери шумно распахнулись, и по ступенькам сбежал молодой мужчина со скрипичным футляром в руке. Он по-мальчишески соскочил с нижней подножки и побежал через пути к небольшому пристанционному домику. Забравшись в тамбур по вертикальной лестнице, я ещё успела увидеть сквозь стекло закрывшейся двери, как ждущая на крыльце девушка прильнула к нему, как маленькие пальцы нежно коснулись щёк, и он склонил кудрявую голову для поцелуя…

Нет, это не история о любви с первого взгляда. Это история о том, как я впервые увидела Любовь.

В следующий раз, сойдя с утренней девятичасовой, я подглядела их прощание. Он зашёл в вагон и скорее сел у окна. Она посылала ему воздушные поцелуи, а он делал вид, что ловит их длинными нервными пальцами и складывает в нагрудный карман рубашки, к сердцу. Она махала до тех пор, пока электричка не скрылась за поворотом. А потом, нежно улыбаясь чему-то своему, ушла в дом. В лесной тишине было слышно, как за настежь распахнутым окном по радио пел Джо Дассен, а она тихонько подпевала ему: «Если б не было тебя, скажи, зачем тогда мне жить?»

На протяжении нескольких лет я наблюдала за их встречами и расставаниями, похищая солнечные зайчики излучаемого ими света. Помню, однажды она выбежала ему навстречу со сковородкой в руке – видимо, как раз переворачивала блинчик, когда услышала шум подъезжающей электрички. Целовала, отведя руку со сковородой далеко за спину, чтоб случайно его не обжечь...

Ещё несколько раз я видела, как она встречала его на самой платформе, и он прыгал из вагона прямо в её объятья.

А по выходным, когда он, наконец, был дома, я видела их вдвоём, и это было лучше всего. Я видела, как он стоял на крыльце и играл на скрипке что-то светлое и пронзительное, а она сидела на ступеньках, прислонившись виском к его колену и зажав в руках кружку с чаем. Закрыла глаза и не замечала, как в такт музыке кивают головками крупные розовые пионы… Я видела, как они вместе подвязывают эти самые пионы. Как моют окна и выбивают половики. Как он чистит снег, а она любуется его ловкими движениями, теплее кутаясь в зимнее пальто. Я видела уютный свет в их окне. Золотые огни ёлки и волшебную иллюминацию в саду, которая появлялась ещё в первых числах декабря…

Да, много чудесных картин я повидала за эти годы. Даже если пленер не удался, даже если по любым другим причинам день пошёл наперекосяк, лучики чужого искреннего счастья согревали мне сердце.

А один раз мне даже довелось поработать его ангелом-хранителем. Осенним вечером он, спрыгнув с электрички, как обычно ринулся было через пути, видя только её и не замечая подъезжающего к платформе товарняка, идущего на полной скорости. Я завизжала – ужасный пронзительный звук вырвался из горла быстрее, чем я успела подумать. Он резко обернулся, а за его спиной прогудел тепловоз с загрохотали тяжёлые полные нефти вагоны. Побелевшими губами он прошептал: «Спасибо». И только на подъезде к городу, когда, наконец, унялось сердцебиение и вспышка адреналина превратилась в ноющую головную боль, я осознала произошедшее. Всё думала: почему же он не услышал товарняк, но услышал мой визг?.. Потом сообразила: сила привычки. Если живёшь у железной дороги, звуки поездов становятся фоном. Он спит под грохот составов, завтракает, бреется – этот звук для него то же, что для меня – тиканье часов или рокот холодильника. Он его просто не замечает…

В следующий приезд он смущенно улыбнулся мне, когда мы встретились взглядами. А пока я ждала обратную электричку, ко мне подбежала его жена в небрежно наброшенном на домашнее платье мужском плаще. И поднесла позднюю белоснежную розу – большую и чистую, как их любовь. Прошептала «Спасибо… Вы… спасибо!» - и уже собиралась уйти, но вдруг вернулась и порывисто поцеловала мою руку, в которой я зажимала крепкий стебель с обломанными шипами. И, смущённая, отошла в другую часть платформы. Её поцелуй обжог кожу, я была настолько выбита из колеи, что просто стояла и смотрела – на неё и на этой прекрасный цветок. Хотела подойти, заговорить, но не успела – вдали показалась кукушка, и уже через мгновение она прятала мокрое от слёз лицо на груди у мужа, а я отвела взгляд. Села у окна и положила на колени её изумительный дар. Акварели с этой розой в простой стеклянной баночке до сих пор украшают мою комнату. И каждый раз я вспоминаю благодарность в её влажных глазах, и этот трогательный порывистый жест…

С тех пор мы стали обмениваться кивками и улыбками и приветливо махать друг другу, как старые знакомые. Но так ни разу и не заговорили. Наверное, нам нравилась эта игра. Было в этом что-то волшебное – и «настоящее» знакомство могло разрушить очарование.

Мы не заговорили даже тогда, когда летним субботним вечером меня застал на платформе жуткий ливень, от которого я изо всех сил пыталась уберечь этюдник с важнейшими для меня эскизами из пришвинского музея. И тут уже он поработал моим хранителем: неожиданно материализовался из дождевых капель и спрятал меня под чёрным куполом огромного зонта. Мы просто молча стояли и смотрели, как струи разбиваются о рельсы и об асфальт платформы. Он дождался моей электрички, вновь лишь улыбнулся на мои слова благодарности и помахал мне вслед.

Я продолжала подглядывать за их жизнью, а они стали как будто немного замечать мою. И это почему-то казалось мне важным и значительным: то, что в их маленьком уютном мирке нашлось место и для меня, заезжей художницы, которой они уделяют немного своего света. И я всё мечтала, что однажды решусь нарушить их священное уединение, напрошусь на чай с клубничным вареньем и узнаю их историю любви из первых уст.

Да всё как-то не срасталось…

Потом был дипломный проект, отнявший почти полгода, окончание училища, мучительные поиски работы, безденежье, бессонница и безнадёга…

И среди этих трёх безрадостных «б» их образ стал моей путеводной звездой. Я вспоминала похищенные мною мгновения их жизни: её тонкие руки, обвившиеся вокруг его шеи, его лёгкие локти и порхающий смычок, золотой свет их окна, майских жуков, бьющихся о стекло вынесенной на крыльцо керосинки… Вернувшись домой после очередного собеседования с очередным отказом, я сбросила со стола горы бумаг, расчистила рабочую поверхность, достала из ящика походную акварель и альбом. И нарисовала их домик. Потом её на крыльце. Потом их объятья на перроне. Потом его и его скрипку… Я рисовала как одержимая до самого утра. Получился цикл воздушных, невесомых скетчей, запечатлевших их нежность, их свет, их обаятельное уединение… На следующее собеседование я взяла его вместо своего привычного портфолио. Солнечный зайчик их счастья вспыхнул ласковой улыбкой на лице директора маленького издательства. И я получила работу.

***

И вот теперь, когда впервые за долгое время можно было выдохнуть и не переживать о деньгах, я собиралась претворить, наконец, в жизнь свою давнишнюю идею и ворваться в их маленький мирок уже по-настоящему. А заодно поблагодарить за то, что они двое, сами того не зная, стали моей удачей, моим талисманом.

В качестве «спасибо» выбрала один из своих скетчей. Купила рамку и нарядную обёрточную бумагу – голубую в белую крапинку, бережно упаковала акварель, приклеила в уголок кокетливый бантик. Мне представилось так отчётливо, как они вместе склонятся над моим подарком, лежащим на столе, не решаясь открыть и гадая, что там внутри. Как Он начнёт осторожно отковыривать уголки нервными пальцами, а я скажу: «Да рвите же!» - и Он засмеётся и послушается. Несколькими резкими движениями разорвёт обертку, достанет рамку, и они увидят похищенный мной кусочек их любви, бережно спрятанный под стекло… Я представляла их смущение и их радость, их внимательные взгляды, и то, как они бессознательно обведут кончиками пальцев свои застывшие на крыльце фигурки…

Наверное, впервые в жизни я предвкушала возможность подарить кому-то подарок.

***

…Ещё увидев их сад из окна кукушки я почувствовала неладное. Облупившаяся краска на заборе, а за ним – крапива в человеческий рост вместо плетистых роз и нежного клематиса. На веревках не висит свежевыстиранное бельё. Пыльные окна, мусор на крыльце, провалившая доска на ступеньке – их дом, грязный и бесприютный, был похож на брошенную собаку.

Я видела, что там никого нет, но всё равно зачем-то взошла на крыльцо и постучала. Ещё и ещё. А потом подёргала дверь. Глупое детское желание во что бы то ни стало исполнить свою задумку оказалось сильнее разума.

Сердце забилось, как сумасшедшее: они переехали!

Через высокую траву пробралась к окну, заглянула внутрь: их керосинка на подоконнике, засохшие комнатные растения, шторы, книги… Я видела сквозь мутное стекло лишь часть гостиной, но этого было достаточно, чтобы понять: все их вещи остались здесь, в доме… И дом был заброшен. Отводя стебли руками и царапая ноги, я зачем-то обошла его вокруг, словно всё ещё надеялась на что-то.

Но от облупившегося забора, заросшего сада и безжизненного дома веяло бедой – и никакая глупая надежда не могла защитить от её пронизывающего холода.

Не зная, что делать, я вернулась на платформу.

И вдруг увидела на крыльце дома напротив пожилого мужчину, который внимательно меня изучал.

-Здравствуйте! – я постаралась, чтобы мой голос прозвучал уверенно и доброжелательно, но вышло не очень.

-Что вы там забыли? Если стоит дом заброшенный, так непременно влезть надо?

-Извините, – я перешла через пути встала у калитки. - Я искала хозяев. Там раньше жила молодая супружеская пара. Вы случайно не знаете, где они сейчас? Они переехали?..

Мужчина неожиданно смутился.

-Вы… вы ничего не знаете?

Я почувствовала, как засосало под ложечкой. «Беда-беда, беда-беда» - застучало в висках. Или это просто очередной товарняк поехал у меня за спиной?..

Видимо, я побледнела, потому что он вдруг заволновался:

-Да вы это…проходите в дом, – в два шага оказавшись у невысокой калитки, открыл её, чтобы меня впустить. - Давайте я налью воды. Идёмте.

Я позволила ему взять себя под локоть и завести в остекленную веранду. Он подвинул мне стул, и я опустилась на него – тяжело, как старуха. Он сел за стол напротив.

-Они?.. – не смогла выдавить из себя глагол, который, казалось, был неприменим к этим двоим – и лишь вопросительно приподняла брови.

-Да. – мужчина мелко закивал. – Уже почти два года как. Он. А она.. не знаю, но думаю, что тоже.

-Как?..

Мужчина молчал, глядя куда-то над моей головой.

-Я закурю?

Не переношу табачного дыма, но тут лишь кивнула в ответ. Было очевидно, что иначе ему через эту историю не пробраться. А мне нужно было узнать. Всё. Всю правду. Мужчина приоткрыл окно, взял с подоконника пепельницу и вернулся за стол. Щелкнул зажигалкой.

–Жуткий был день… Всё как-то так сложилось, знаете, одно к одному. Когда он приехал, лило как из ведра. Я на крыльце стоял, курил. Помахал ему, но он меня не увидел. А тут выбившийся из графика электровоз – без состава, на огромной скорости… Не зря железнодорожники их бесшумными убийцами называют. Он не успел отреагировать, ударом отбросило в сторону, головой о насыпь… Я помчался сразу, конечно… Электровоз по тормозам, помощник машиниста выскочил с вытаращенными глазами. Как увидели его ноги в одних носках, сразу всё поняли. Мгновенно умер. И это всё на её глазах. Ну вы представляете…

У неё, конечно, помутилось в голове от шока. Села рядом на колени, за руку взяла и держала зонт над ним. Чтобы не промок, значит, – мужчина невесело усмехнулся.– Крови из-за дождя видно не было – и действительно казалось, что он просто в отключке. У меня ещё всё вертелось в голове: хорошо, что не изуродовало, хорошо, что не изуродовало. Как будто это значение имело. А она повторяла, как заведённая: «Потерпи, мой ангел, потерпи – скорая сейчас приедет». Ух, как вспомню… - мой собеседник поёжился. - Втроём пытались её от него отцепить, но хватка просто железная была, хоть руку ломай. Так и погрузили на носилки кое-как, а она рядом пошла. Ну и уехали на неотложке… Точнее, не на неотложке, а на… ну вы поняли. Что дальше было, не знаю. Она вернулась на следующий день. Говорить перестала. Ну то есть совсем. С ней говоришь, а она не реагирует. О похоронах случайно узнали, пришли, конечно. Его тут, на Саввино-Слободском похоронили, на 190-м. Ну а через пару-тройку дней я её с чемоданом на платформе видел. Окликнул, но она не отозвалась. Села на кукушку в сторону Кубинки и поминай как звали. Думал, к родителям, может, ну или там в себя прийти, развеяться. Но она так и не вернулась. И никто не приехал. Дом стоит запертый. Я стараюсь присматривать, зимой вот бомжей гонял – через заднюю дверь влезли. Заколотил. Подростки ещё эти. Вас вот сегодня тоже принял... Но она как в воду канула. Я свидетелем проходил по делу насчёт его гибели. Её искали, но как-то, знаете, без фанатизма. Не нашли ни по одному адресу – и заморачиваться не стали. В розыск бы объявить, да некому. И стоит ли?.. Может в тот же день как уехала, в реку сиганула с моста. Или осела в больничке какой – ну, психической, - он выразительно покрутил пальцем у виска. - Потому что в состоянии она была просто невменяемом, честно говоря. Не знаю, в общем. – мужчина сделал пару затяжек и уставился на руки. Помолчал немного. – Но знаете? Тут я как-то у тётки на кладбище был, решил и на его могилку зайти заодно, а там – надгробие. И всё прибрано, хорошо… Так что может и жива и даже здорова. А может и кто другой постарался. Из музыкантов, например. Но наверняка не знаю, ничего сказать не могу. А вы что хотели-то?

Я задумалась и не ответила на его вопрос. Он повторил:

-Вы что хотели-то, говорю? Подруга её, что ли?

-Да нет, я… Поблагодарить хотела. За вдохновение. Долгая история. – не хотелось вдаваться в подробности после всего, что я узнала. Хотелось скорее уйти и как-то переварить ужасные новости.

-А… Ну так некого уже, да. Извините, ничем помочь не могу.

-Да что вы. Спасибо, что уделили время.

Он проводил меня до калитки. Я шла механически, погрузившись в омут невесёлых мыслей – растерянная, раздавленная. В последний момент обернулась, попросила разрешения сорвать цветы в их саду.

-Сорвите, кто ж вам запретит. Хозяев-то нет,-мужчина как-то криво и виновато улыбнулся. А потом вдруг добавил: Хорошие они были, правда? Чудные немного, но хорошие.

Я только кивнула в ответ.

***

Так я снова оказалась на их крыльце. Переходя пути, десять раз посмотрела по сторонам, напряженно прислушиваясь – но вокруг стояла оглушительная тишина. Никаких поездов. Мне казалось, что я разглядела на насыпи окропленные его кровью камни – но этого, конечно, не могло быть – столько времени прошло. Дожди и снега сделали своё дело.

Села на крыльцо, и половицы устало скрипнули – слишком тяжелый груз лежал у меня на сердце.

До следующей кукушки оставалось ещё два часа. Я прислонила свой ненужный теперь подарок к двери, достала из сумки скетчбук и рисовала, снова рисовала. Вот он держит надо мной зонт, вот она протягивает мне розу, вот он лежит на насыпи – разутый, помятый, с застывшим на лице удивлённым выражением: неужели-сейчас-собьёт? Вот она держит над ним, мёртвым, зонт и утешает… Вот мы втроем сидим за кухонным столом, и я заворожено слушаю их историю любви…

Когда весь упитанный блокнот – до последней страницы - оказался населен их призраками, в голове немного прояснилось. Я разорвала нарядную голубую бумагу, достала счастливую, светлую акварель и, отогнув железную петельку, повесила её на вбитый в дверь гвоздь, на который они крепили рождественские венки. Она выглядела надгробным памятником на могиле их счастья – яркие, свежие краски на фоне потускневшей, облупившейся двери. И всё же это казалось мне правильным. Акварель кричала: «Путник, смотри – в этом доме жили и любили двое…» Если уж я не могу подарить картину им, подарю её их разорённому гнезду. Не удержалась и сделала фото на память – кощунственное, печальное.

За несколько минут до прибытия электрички, пробралась через крапиву, через высокие колосья в их запущенный, одичавший сад. Почти все чудесные розы погибли. Только белая, стянутая полевым вьюном, цвела вовсю – как ни в чём ни бывало.

Исколов пальцы, сорвала три свежих бутона. И, бережно обернув стебли платком, поехала на 190-й километр.

***
Маленькое унылое кладбище подползло к самым железнодорожным путям. Должно быть, когда мимо ехали особенно тяжелые грузовые составы, мёртвые дрожали в своих могилах. Но, наверное, не было лучшего места для его последнего приюта: он жил в доме у железной дороги, погиб на железной дороге и лежал теперь рядом с железной дорогой. Поездные гудки были его колыбельной, его серенадой, его реквиемом…

Я не спросила у их соседа, где находится могила, но нашла её без труда: среди крестов с краешку примостился маленький ангел со скрипкой. Увидев его, я сразу поняла, для кого он исполняет свою молчаливую беломраморную музыку. И угадала. Пухлые детские ножки утопали в голубизне незабудок- будто он по щиколотку стоял в холодной воде. Низкая ограда словно окружала не могилу, а клумбу – заборчик казался совсем игрушечным. А рядом с ангелом – круглый белый камень и его фото, с которого он так ясно, так светло улыбался – словно неслышная смертным музыка переполняла его сердце чистой радостью.

Я приклонила колени. И залепетала какую-то невнятицу: про то, как мне жаль, про то, как я благодарна, про то, как безнадежно я опоздала… Вдруг накатило отравляющее чувство вины: быть может, окажись я тогда на платформе, я снова смогла бы его уберечь… Быть может, если бы я продолжила свои звенигородские пленеры, беды не случилось бы. И они оба по-прежнему жили бы в своём прелестном домике и озаряли мир любовью.

С трудом подняла глаза на его портрет: казалось, он вот-вот рассмеётся над моей глупостью. Можно ли так наивно торговаться с мирозданием, которое в тот день всё, всё настроило против них?..

Но на сердце было тяжело. Окунула белоснежные розы в незабудковое озерцо, и зрелище поразило меня пронзительной красотой: словно кусочек июньского неба упал на его могилу – белые розы-облака на цветочной голубизне… И снова рука сама потянулась к телефону: чтобы удержать крупицу земной прелести. Я уже знала, что воплощу её в акварели.

Пролистав скетчбук вырвала страничку, где была изображена наша несбывшаяся встреча. Написала на обратной стороне бесполезные, сумбурные слова сожаления. Оставила свой номер – заранее зная, что никто по нему не позвонит. И, прижав рисунок камешком с насыпи, похоронила вместе с молодым скрипачом свою мечту – зайти к ним на огонёк, познакомиться поближе, обогреть своё одиночество в лучах их особенной любви…

***

Когда из окна электрички я в последний раз бросила взгляд на их покинутый дом, меня посетило чувство утраты. Оно пришло нежданным, нежеланным гостем – как смерть в их уютное жилище. Так неуместно. Ведь я даже не знала их имён. Но чувствовала, что безвозвратно потеряла что-то очень важное. Возможность узнать нечто сокровенное, редкое, смыслообразующее. Проникнуть в прекрасную тайну жизни.

Я совершила ту же ошибку, что испокон веков совершают беспечные люди. Мне всё казалось, что у меня есть время, что можно спокойно решать свои проблемы, а эти двое никуда не денутся, всегда будут ждать меня в пристанционном домике. И нужно только сесть на кукушку, а потом перейти через пути, взойти на крыльцо и постучать в дверь… Они казались мне неземными, и, любуясь их светом, я забыла, что они – простые смертные. И их незыблемое на первый взгляд счастье так хрупко.

Впрочем, может, не так уж и: потребовался многотонный электровоз, чтобы обратить их воздушный замок в руины…

Так или иначе – в один из дней стало слишком поздно. Их маленький мир рухнул, а я ничего не узнала. Быть может, когда она сжимала его холодеющую руку, я как раз рисовала их поцелуй на залитом солнцем крыльце.

А теперь эти акварели – всё, что осталось.

Крупицы, осколки, красочные пятна. Вместо двух сплетённых, спаянные намертво человеческих судеб.

Будто кто-то выключил свет, освещавший мою извилистую творческую тропу. Будто я уронила в высокую траву счастливую серебряную подкову – не найти.

…но через хлопок сумки скетчбук жёг мне бедро. Там их история длилась бесконечно. И солнечные зайчики их любви плясали по плотным страницам. Дразнясь, заливаясь смехом. Ожидая моей кисти и моей акварели. Крошечного глотка бессмертия, ограниченного моей смертной жизнью – единственного, что я могла предложить взамен…